Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный,
Здорова ль ваша вся родня?
Позвольте: может быть, угодно
Теперь
узнать вам от меня,
Что значит именно родные.
Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О Рождестве их навещать
Или по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не
думали о нас они…
Итак, дай
Бог им долги дни!
Что думал он в то время, когда молчал, — может быть, он говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и то же», —
Бог ведает, трудно
знать,
что думает дворовый крепостной человек в то время, когда барин ему дает наставление.
Черты такого необыкновенного великодушия стали ему казаться невероятными, и он
подумал про себя: «Ведь черт его
знает, может быть, он просто хвастун, как все эти мотишки; наврет, наврет, чтобы поговорить да напиться чаю, а потом и уедет!» А потому из предосторожности и вместе желая несколько поиспытать его, сказал он,
что недурно бы совершить купчую поскорее, потому что-де в человеке не уверен: сегодня жив, а завтра и
бог весть.
У тебя, может быть, и
бог знает какие дела и планы в голове, или мысли там какие-нибудь зарождаются; так мне тебя и толкать под руку: об
чем, дескать,
думаешь?
— А так-с, надо-с. Сегодня-завтра я отсюда съеду, а потому желал бы ей сообщить… Впрочем, будьте, пожалуй, и здесь, во время объяснения. Тем даже лучше. А то вы, пожалуй, и
бог знает что подумаете.
— А пан разве не
знает,
что Бог на то создал горелку, чтобы ее всякий пробовал! Там всё лакомки, ласуны: шляхтич будет бежать верст пять за бочкой, продолбит как раз дырочку, тотчас увидит,
что не течет, и скажет: «Жид не повезет порожнюю бочку; верно, тут есть что-нибудь. Схватить жида, связать жида, отобрать все деньги у жида, посадить в тюрьму жида!» Потому
что все,
что ни есть недоброго, все валится на жида; потому
что жида всякий принимает за собаку; потому
что думают, уж и не человек, коли жид.
— Ясные паны! — произнес жид. — Таких панов еще никогда не видывано. Ей-богу, никогда. Таких добрых, хороших и храбрых не было еще на свете!.. — Голос его замирал и дрожал от страха. — Как можно, чтобы мы
думали про запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те,
что арендаторствуют на Украине! Ей-богу, не наши! То совсем не жиды: то черт
знает что. То такое,
что только поплевать на него, да и бросить! Вот и они скажут то же. Не правда ли, Шлема, или ты, Шмуль?
— Я
думал,
что болтовня их взволнует тебя. Катя, Марфа, Семен и этот дурак Никита
Бог знает что говорят…
— Погоди, дай еще
подумать. Да, тут нечего уничтожить, тут закон. Так и быть, кум, скажу, и то потому,
что ты нужен; без тебя неловко. А то, видит
Бог, не сказал бы; не такое дело, чтоб другая душа
знала.
— Поверьте мне, это было невольно… я не мог удержаться… — заговорил он, понемногу вооружаясь смелостью. — Если б гром загремел тогда, камень упал бы надо мной, я бы все-таки сказал. Этого никакими силами удержать было нельзя… Ради
Бога, не
подумайте, чтоб я хотел… Я сам через минуту
Бог знает что дал бы, чтоб воротить неосторожное слово…
Он не спал всю ночь: грустный, задумчивый проходил он взад и вперед по комнате; на заре ушел из дома, ходил по Неве, по улицам,
Бог знает,
что чувствуя, о
чем думая…
— Если б я не
знала тебя, — в раздумье говорила она, — я
Бог знает что могла бы
подумать. Боялся тревожить меня толками лакеев, а не боялся мне сделать тревогу! Я перестаю понимать тебя.
— Ах, Володя! ты не можешь себе представить,
что со мной делается… вот я сейчас лежал, увернувшись под одеялом, и так ясно, так ясно видел ее, разговаривал с ней,
что это просто удивительно. И еще
знаешь ли
что? когда я лежу и
думаю о ней,
бог знает отчего делается грустно и ужасно хочется плакать.
Вспомнишь, бывало, о Карле Иваныче и его горькой участи — единственном человеке, которого я
знал несчастливым, — и так жалко станет, так полюбишь его,
что слезы потекут из глаз, и
думаешь: «Дай
бог ему счастия, дай мне возможность помочь ему, облегчить его горе; я всем готов для него пожертвовать».
Бывало, покуда поправляет Карл Иваныч лист с диктовкой, выглянешь в ту сторону, видишь черную головку матушки, чью-нибудь спину и смутно слышишь оттуда говор и смех; так сделается досадно,
что нельзя там быть, и
думаешь: «Когда же я буду большой, перестану учиться и всегда буду сидеть не за диалогами, а с теми, кого я люблю?» Досада перейдет в грусть, и,
бог знает отчего и о
чем, так задумаешься,
что и не слышишь, как Карл Иваныч сердится за ошибки.
— А
знаешь, я о тебе
думал, — сказал Сергей Иванович. — Это ни на
что не похоже,
что у вас делается в уезде, как мне порассказал этот доктор; он очень неглупый малый. И я тебе говорил и говорю: нехорошо,
что ты не ездишь на собрания и вообще устранился от земского дела. Если порядочные люди будут удаляться, разумеется, всё пойдет
Бог знает как. Деньги мы платим, они идут на жалованье, а нет ни школ, ни фельдшеров, ни повивальных бабок, ни аптек, ничего нет.
— А эта женщина, — перебил его Николай Левин, указывая на нее, — моя подруга жизни, Марья Николаевна. Я взял ее из дома, — и он дернулся шеей, говоря это. — Но люблю ее и уважаю и всех, кто меня хочет
знать, — прибавил он, возвышая голос и хмурясь, — прошу любить и уважать ее. Она всё равно
что моя жена, всё равно. Так вот, ты
знаешь, с кем имеешь дело. И если
думаешь,
что ты унизишься, так вот
Бог, а вот порог.
— Был проповедник здесь, в подвале жил, требухой торговал на Сухаревке. Учил: камень — дурак, дерево — дурак, и
бог — дурак! Я тогда молчал. «Врешь,
думаю, Христос — умен!» А теперь —
знаю: все это для утешения! Все — слова. Христос тоже — мертвое слово. Правы отрицающие, а не утверждающие.
Что можно утверждать против ужаса? Ложь. Ложь утверждается. Ничего нет, кроме великого горя человеческого. Остальное — дома, и веры, и всякая роскошь, и смирение — ложь!
Раздав сии повеления, Иван Кузмич нас распустил. Я вышел вместе со Швабриным, рассуждая о том,
что мы слышали. «Как ты
думаешь,
чем это кончится?» — спросил я его. «
Бог знает, — отвечал он, — посмотрим. Важного покамест еще ничего не вижу. Если же…» Тут он задумался и в рассеянии стал насвистывать французскую арию.
Табачник
думал,
что бог знает как утешит меня, выдав свой товар за английский.
—
Думай себе
что хочешь, — сказал Данило, —
думаю и я себе. Слава
богу, ни в одном еще бесчестном деле не был; всегда стоял за веру православную и отчизну, — не так, как иные бродяги таскаются
бог знает где, когда православные бьются насмерть, а после нагрянут убирать не ими засеянное жито. На униатов [Униаты — принявшие унию, то есть объединение православной церкви с католической под властью римского папы.] даже не похожи: не заглянут в Божию церковь. Таких бы нужно допросить порядком, где они таскаются.
Глядь — дед. Ну, кто его
знает! Ей-богу,
думали,
что бочка лезет. Признаюсь, хоть оно и грешно немного, а, право, смешно показалось, когда седая голова деда вся была окунута в помои и обвешана корками с арбузов и дыней.
— Так я оставлю en blanc [пробел]
что тебе нужно о стриженой, а она уж велит своему мужу. И он сделает. Ты не
думай,
что я злая. Они все препротивные, твои protégées, но je ne leur veux pas de mal. [я им зла не желаю.]
Бог с ними! Ну, ступай. А вечером непременно будь дома. Услышишь Кизеветера. И мы помолимся. И если ты только не будешь противиться, ça vous fera beaucoup de bien. [это тебе принесет большую пользу.] Я ведь
знаю, и Элен и вы все очень отстали в этом. Так до свиданья.
— Это хуже: и он, и люди
бог знает что подумают. А ты только будь пооглядчивее, — не бегай по двору да по саду, чтоб люди не стали осуждать: «Вон, скажут, девушка уж невеста, а повесничает, как мальчик, да еще с посторонним…»
Она вообще казалась довольной,
что идет по городу, заметив,
что эта прогулка была необходима и для того,
что ее давно не видит никто и
бог знает что думают, точно будто она умерла.
— А если Павлу Константинычу было бы тоже не угодно говорить хладнокровно, так и я уйду, пожалуй, — мне все равно. Только зачем же вы, Павел Константиныч, позволяете называть себя такими именами? Марья Алексевна дел не
знает, она, верно,
думает,
что с нами можно
бог знает что сделать, а вы чиновник, вы деловой порядок должны
знать. Вы скажите ей,
что теперь она с Верочкой ничего не сделает, а со мной и того меньше.
Погружайся глубже в твое неведение и твое нехотение
знать, держись с сознанием полной нищеты (ganz arm) твоего скрытого, непознаваемого
Бога и не
думай,
что ты человек, который каким-нибудь образом познает великого, неведомого, скрытого
Бога…
Когда его выбрали царем, царевич послал за город привести к себе своих товарищей. Когда им сказали,
что их требует царь, они испугались:
думали,
что они сделали какую-нибудь вину в городе. Но им нельзя было убежать, и их привели к царю. Они упали ему в ноги, но царь велел встать. Тогда они
узнали своего товарища. Царь рассказал им все,
что с ним было, и сказал им: «Видите ли вы,
что моя правда? Худое и доброе — все от
бога. И
богу не труднее дать царство царевичу,
чем купцу — барыш, а мужику — работу».
Когда жена ушла, Аксенов стал вспоминать,
что говорили. Когда он вспомнил,
что жена тоже
подумала на него и спрашивала его, он ли убил купца, он сказал себе: «Видно, кроме
бога, никто не может
знать правды, и только его надо просить и от него только ждать милости». И с тех пор Аксенов перестал подавать прошения, перестал надеяться и только молился
богу.
«Уж больно зачастил что-то, —
думала Марья Степановна о Привалове, — пожалуй, люди еще
бог знает что наскажут…»
Она здесь, в Узле, — вот о
чем думал Привалов, когда возвращался от Павлы Ивановны. А он до сих пор не
знал об этом!.. Доктор не показывается и, видимо, избегает встречаться с ним. Ну, это его дело. В Привалове со страшной силой вспыхнуло желание увидать Надежду Васильевну, увидать хотя издали…
Узнает она его или нет? Может быть, отвернется, как от пьяницы и картежника, которого даже
бог забыл, как выразилась бы Павла Ивановна?
Бог знает, сколько времени, и
бог знает, о
чем он
думал.
«Ради
бога, не
думайте обо мне ничего; не
думайте тоже,
что я унижаю себя тем,
что так пишу вам, или
что я принадлежу к таким существам, которым наслаждение себя унижать, хотя бы даже и из гордости. Нет, у меня свои утешения; но мне трудно вам разъяснить это. Мне трудно было бы даже и себе сказать это ясно, хоть я и мучаюсь этим. Но я
знаю,
что не могу себя унизить даже и из припадка гордости. А к самоунижению от чистоты сердца я не способна. А стало быть, я вовсе и не унижаю себя.
— Во-вторых: ни слова о злобных мальчишках! Я просижу и проговорю с тобой десять минут; я пришла к тебе справку сделать (а ты
думал и
бог знает что?), и если ты хоть одним словом заикнешься про дерзких мальчишек, я встаю и ухожу, и уже совсем с тобой разрываю.
Я не встал с постели; не помню, сколько времени я пролежал еще с открытыми глазами и всё
думал;
бог знает, о
чем я
думал; не помню тоже, как я забылся.
При этом он горячо высказал свое мнение,
что князя весьма странно и
бог знает с
чего назвали идиотом,
что он
думает о нем совершенно напротив, и
что, уж конечно, этот человек себе на уме.
Ведь,
подумаешь, как это жестоко, а с другой стороны, ей-богу, эти невинные люди от чистого сердца делают и уверены,
что это человеколюбие), потом туалет (вы
знаете,
что такое туалет преступника?), наконец везут по городу до эшафота…
— Этого я не ожидала от тебя, — проговорила она с огорчением, — жених он невозможный, я
знаю, и славу
богу,
что так сошлось; но от тебя-то я таких слов не ждала! Я
думала, другое от тебя будет. Я бы тех всех вчерашних прогнала, а его оставила, вот он какой человек!..
— То, стало быть, вставать и уходить? — приподнялся князь, как-то даже весело рассмеявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своих обстоятельств. — И вот, ей-богу же, генерал, хоть я ровно ничего не
знаю практически ни в здешних обычаях, ни вообще как здесь люди живут, но так я и
думал,
что у нас непременно именно это и выйдет, как теперь вышло.
Что ж, может быть, оно так и надо… Да и тогда мне тоже на письмо не ответили… Ну, прощайте и извините,
что обеспокоил.
— Да, для себя… По пословице, и вор
богу молится, только какая это молитва? Будем говорить пряменько, Галактион Михеич: нехорошо. Ведь я
знаю, зачем ты ко мне-то пришел… Сначала я, грешным делом,
подумал,
что за деньгами, а потом и вижу,
что совсем другое.
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие,
что не приведи Господи: одни
Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела,
что нелеть и глаголати… другие,
что у мастериц обучались, все, сколько ни
знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и
думать нечего.
Надо
думать,
что тебе показалось
Бог знает что такое.
— Удочка-то маловата, Марко Данилыч. Вот
что, — молвил Чубалов. А сам
думает: «Вот Бог-от на мое счастье нанес его. Надобно вкруг его покружить хорошенько… На деньги кремень, а кто
знает, может быть, и расщедрится».
Собравшись с последними силами, Марко Данилыч испустил было крик, но так тихо, так беззвучно,
что никто и не слыхал его. Беспомощным лежал грозный некогда Смолокуров перед Корнеем.
Что думал он в то время, один
Бог его
знает, но злобно глядел он померкающими очами на нахала приказчика.
— И только это? О, mem Kind! [О, мое дитя! (нем.)] А я
думал… мне
бог знает что представилось! Дайте мне ваши руки, Тамара, ваши милые белые ручки и позвольте вас прижать auf mein Herz, на мое сердце, и поцеловать вас.
— Да
что же вы ругаетесь! — бурчал Петров, не поднимая глаз. — Ведь я вас не ругаю. Зачем же вы первая ругаетесь? Я имею полное право поступить, как я хочу. Но я провел с вами время, и возьмите себе. А насильно я не хочу. И с твоей стороны, Гладышев… то бишь, Солитеров, совсем это нехорошо. Я
думал, она порядочная девушка. а она все лезет целоваться и
бог знает что делает…
— Слушай, тятя,
что я скажу, — быстро подняв голову, молвила Груня с такой твердостью,
что Патап Максимыч, слегка отшатнувшись, зорко поглядел ей в глаза и не
узнал богоданной дочки своей. Новый человек перед ним говорил. — Давно я о том
думала, — продолжала Груня, — еще махонькою была, и тогда уж
думала: как ты меня призрел, так и мне надо сирот призирать. Этим только и могу я
Богу воздать… Как
думаешь ты, тятя?.. А?..
—
Знаешь что, Васенька? — сказал ему Семен Петрович. — По моему рассужденью, лучше б тебе как можно скорей повенчаться с Прасковьей Патаповной… Ей-Богу!.. Вот бы покаместь я не уехал да Самоквасов Петр Степаныч здесь… Валяй, Васютка, женись!.. Мы бы тебе помогли самокрутку сыграть… Живой бы рукой все обладили… После бы век не
знал, как и благодарить нас… Право, подумай-ка, Васенька!
— Не пошлю я за братом, Алешенька.
Бог знает,
что у него на разуме… Может, и грешу… А сдается мне,
что он на мои достатки смотрит завидно… Теперь, поди, еще завиднее будет: прежде хоть
думал,
что не сам, так дети наследство от меня получат… Нет, не продам ему «Соболя».
— Ночью он не спит и все
думает,
думает,
думает, а о
чем он
думает,
бог его
знает. Подойдешь к нему ночью, а он сердится и смеется. Он и меня не любит… И ничего он не хочет! Папаша, когда помирал, оставил ему и мне по шести тысяч рублей. Я купил себе постоялый двор, женился и таперичка деточек имею, а он спалил свои деньги в печке. Так жалко, так жалко! Зачем палить? Тебе не надо, так отдай мне, а зачем же палить?